снег7

Самая глухая, беспросветная часть моей в остальном гламурной жизни пришлась на тмутаракань Милуоки. Беспощадная зима, хлипкая весна, душное, как в Касбахе, лето и трагичная осень. Город похож на декорации дешевого фильма о провинции: по моллам плавают, как налимы, женщины весом до 300 килограммов, лучшая улица носит название Мерло. Так я прочел в первый раз по ошибке (в реальности – Менло), но уже прилипло.

В любом мире образуется своя иерархия. Об ту пору я думал: если иммигрантская жизнь сложится удачно, я кончу дни на улице Мерло. Боже, как там нестерпимо красиво. Когда, уже будучи калифорнийцем, посетил Милуоки и прошел по Мерло, – чуть не умер от тоски и самой, как сказал классик, модальности зримого.  Боже, какое убожество. И здесь я хотел умереть? Да лучше утонуть в Мертвом море. Еще лучше – в Тихом океане. Об этом хоть не стыдно рассказать.

Но в середине милуокского срока даже мысль о побеге казалась утопией. Той зимой, когда мороз опускался до минус 30 по Цельсию плюс лютый ветер, вдруг как-то выдался неестественно милый денек. За ним – другой, чуть ли не солнечный. Сверху даже протиснулось какое-то серое светило и криво нам улыбнулось беззубым ртом, если не считать один золотой. Снег, недолго думая, превратился в желто-грязную жижу, весело брызжущую во все стороны.

Я разговаривал с механиком Жориком: мой ржавый «форд» не вынес перемены погоды. Жорик, в отличие от меня, был хозяином собственной жизни, работая на себя. И даже эксплуатировал пару работников. Но ко мне относился с необъяснимой теплотой и в моего старика всегда заглядывал сам. Раз в две недели тот аккуратно ломался. Больше всего я боялся, что у старика трансмиссия.

Слово Трансмиссия в нашей среде звучало смертельным диагнозом. «Только не говорите, что у меня трансмиссия». Все, что я знал о загадочной трансмиссии – это тысяча долларов. Сам облупленный форд обошелся в 700 при зарплате 600: грязными, минус тонкий грабеж в виде налогов.

Нагнетая саспенс, Жорик рассказывал, как съездил в Нью-Йорк. У него было лицо профессора социологии: борода, очки, берет.

– Большое Яблоко ошеломляет, – сказал он, – пойдем-ка покурим.

Мы стояли по колено в коричневой жиже. Жорик был в сапогах. Орали вороны. С неба падала мелкая мразь. Темнело. Тут и там сновали какие-то рожи. Мастерская уже была дважды ограблена, но здесь, в опасном районе, помещения втрое дешевле. У Жорика был пистолет, о чем знал весь город, кроме грабителей.

– Нью-Йорк есть Нью-Йорк, – поддержал я, – переехать бы туда из этой…
– Не дай те бог, – отрезал Жорик.
– Почему ж?

Он посмотрел на меня с сочувствием. С высоты, куда не добраться. Втянул в себя полсигареты. Выдохнул.

– Я давно в Америке.

Его окурок вонзился с шипением в жижу. Жорик ударил сапогом о сапог. Я зажмурился. Мы оба отряхнулись.

– Город красивый, но жить там нельзя.
– Я не согласен, – сказал я.
– У тебя полетела трансмиссия, – сказал Жорик.

Через минуту, насладившись реакцией, он хлопнул меня по плечу:
– Шутка. Уже починили. Тридцать долларов,

Это и есть счастье.

– Так вот, дорогой, – заключил Жорик, – жить можно только в Милуоки.

И в ту секунду был прав.

снег1   снег4 снег5

 

снег6

памяти болк

 

Текст: Sebastian Varo
Photos: Tatiana Minchenko, Elena Weintraub, Irina Mitsengendler, Sebastian Varo

LASIK, CATARACT, GLAUCOMA:
Take advantage of the latest technology and one of the best teams in LA

Benjamin Eye Institute 310-494-7193